Упр.217 Часть 2 ГДЗ Гольцова 10-11 класс (Русский язык)

Прочитайте отрывок из рассказа А. Н. Толстого «Русский характер», написанного в 1942—1944 гг.

Русский характер! Поди-ка опиши его… Рассказывать ли о героических подвигах? Но их столько, что растеряешься, — который предпочесть. Вот меня и выручил один мой приятель небольшой историей из личной жизни. Человек он простой, тихий, обыкновенный, — колхозник из приволжского села Саратовской области.

На войне, вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слезает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остаётся в человеке — ядро. Разумеется — у одного оно покрепче, у другого послабже, но и те, у кого ядро с изъяном, тянутся, каждому хочется быть хорошим и верным товарищем.

Но приятель мой, Егор Дрёмов, и до войны был строгого поведения, чрезвычайно уважал и любил мать, Марью Поликарповну, и отца своего, Егора Егоровича. Про военные подвиги он не любил разглагольствовать.

Воевал лейтенант Егор Дрёмов, покуда не случилось с ним несчастье. Во время Курского побоища, когда немцы уже истекали кровью и дрогнули, его танк — на бугре, на пшеничном поле — был подбит снарядом, двое из экипажа тут же убиты, от второго снаряда танк загорелся. Водитель Чувилёв успел вытащить лейтенанта, — он был без сознания, комбинезон на нём горел. Едва Чувилёв оттащил лейтенанта, танк взорвался с такой силой, что башню отшвырнуло метров на пятьдесят. Чувилёв кидал пригоршнями рыхлую землю на лицо лейтенанта, на голову, на одежду, чтобы сбить огонь. Потом пополз с ним от воронки к воронке на перевязочный пункт…

«Я почему его тогда поволок? — рассказывал Чувилёв, — слышу, у него сердце стучит…»

Егор Дрёмов выжил и даже не потерял зрение, хотя лицо его было так обуглено, что местами виднелись кости. Восемь месяцев он пролежал в госпитале, ему делали одну за другой пластические операции, восстановили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь месяцев, когда были сняты повязки, он взглянул на своё и теперь не на своё лицо. Медсестра, подавшая ему маленькое зеркальце, отвернулась и заплакала. Он тотчас ей вернул зеркальце.

— Бывает хуже, — сказал он, — с этим жить можно.

Но больше он не просил зеркальце у медсестры, только часто ощупывал своё лицо, будто привыкал к нему. Комиссия нашла его годным к нестроевой службе. Тогда он пошёл к генералу и сказал:

— Прошу вашего разрешения вернуться в полк.

— Но вы же инвалид, — сказал генерал.

— Никак нет, я урод, но это делу не помешает, боеспособность восстановлю полностью.

Он получил двадцатидневный отпуск для полного восстановления здоровья и поехал домой к отцу с матерью. На станции он думал взять подводу, но пришлось идти пешком восемнадцать вёрст. В село он пришёл, когда уже были сумерки. Отсюда шестая изба — родительская. Он вдруг остановился, покачал головой, отворил калитку, вошёл во дворик и на крыльце постучался.

Мать откликнулась за дверью:

— Кто там?

Он ответил:

— Лейтенант, Герой Советского Союза Громов.

У него так заколотилось сердце — привалился плечом к притолоке. Нет, мать не узнала его голоса. Он и сам, будто в первый раз, услышал свой голос, изменившийся после всех операций, — хриплый, глухой, неясный.

— Батюшка, а чего тебе надо-то? — спросила она.

— Марье Поликарповне привёз поклон от сына, старшего лейтенанта Дрёмова.

Тогда она отворила дверь и кинулась к нему, схватила за руки:

— Жив Егор-то мой! Здоров? Батюшка, да ты зайди в избу.

Егор Дрёмов сел на лавку у стола на то самое место, где сидел, когда ещё у него ноги не доставали до полу и мать, бывало, погладив его по кудрявой головке, говаривала:

— Кушай, касатик.

Он стал рассказывать про её сына, про самого себя, подробно и кратко о сражениях, где он участвовал со своим танком.

— Ты скажи — страшно на войне-то? — перебивала она, глядя ему в лицо.

— Да, конечно, страшно, мамаша, однако — привычка.

Пришёл отец, Егор Егорович, тоже сдавший за эти годы, — бородёнку у него как мукой осыпало. Поглядывая на гостя, потопал на пороге разбитыми валенками, не спеша размотал шарф, снял полушубок, подошёл к столу, поздоровался за руку, ах, знакомая была, широкая, справедливая родительская рука! Ничего не спрашивая, потому что и без того было понятно — зачем здесь гость в орденах, сел и тоже начал слушать, полуприкрыв глаза.

Чем дольше лейтенант Дрёмов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться, — встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно.

Сели ужинать, как в прежние годы. И только за ужином старший лейтенант Дрёмов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо её болезненно задрожало.

Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом, тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала.

Лейтенант лежал ничком, лицо в ладони.

«Неужто так и не признала, — думал, — неужто не признала? Мама, мама…»

Наутро он проснулся от потрескивания дров, мать осторожно возилась у печи; на протянутой верёвке висели его выстиранные портянки, у двери стояли вымытые сапоги.

— Ты блинки пшённые ешь? — спросила она.

Он не сразу ответил, слез с печи, надел гимнастёрку, затянул пояс и — босой — сел на лавку.

— Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочь?

— Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе её повидать надо?

— Сынок ваш просил непременно ей передать поклон.

Мать послала за ней соседскую девочку. Лейтенант не успел и обуться, как прибежала Катя Малышева. Широкие серые глаза её блестели, брови изумлённо взлетали, на щеках — радостный румянец. Когда откинула с головы на широкие плечи вязаный платок, лейтенант даже застонал про себя: поцеловать бы эти тёплые светлые волосы!.. Только такой представлялась ему подруга, — свежа, нежна, весела, добра, красива так, что вот вошла, и вся изба стала золотая…

— Вы привезли поклон от Егора?

Он стоял спиной к свету и только нагнул голову, потому что говорить не мог.

— А уж я его жду и день и ночь, так ему и скажите…

Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто её слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твёрдо решил уйти, — сегодня же.

Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении. Боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, — пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати, — эту занозу он из сердца вырвет.

Недели через две пришло от матери письмо:

«Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, — человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, — кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын — разве бы он не открылся… Чего ему скрываться, если это был бы он, — таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня, — что было? Или уж вправду с ума я свихнулась…»

Егор Дрёмов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему:

«Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у неё прощенья, не своди её с ума… Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя ещё больше станет любить».

Он в тот же день написал письмо.

Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, — прибегает солдат:

— Товарищ капитан, вас спрашивают…

Мы пошли в посёлок, подходим к избе, где мы с Дрёмовым жили. Вижу — он не в себе, — всё покашливает… Думаю: «Танкист, танкист, а — нервы».

Входим в избу, он — впереди меня, и я слышу:

— Мама, здравствуй, это я!.

И вижу — маленькая старушка припала к нему на грудь.

Оглядываюсь, тут, оказывается, и другая женщина. Даю честное слово, есть где-нибудь ещё красавицы, не одна же она такая, но лично я — не видал.

Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке.

— Катя! — говорит он. — Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…

Красивая Катя ему отвечает, — а я хотя ушёл в сени, но слышу:

— Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…

Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придёт суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нём великая сила — человеческая красота.

1. Какие черты публицистического стиля используются в тексте (лексические и синтаксические)? Что сближает публицистический стиль с художественным стилем речи? Укажите средства выразительности текста, определите их роль в текстах публицистического стиля.
2. Составьте план текста, сформулировав микротемы и используя опорные слова и словосочетания.
3. Какие типы текста представлены в рассказе? Укажите их, приводя примеры из текста.
4. Определите средства и способ связи предложений в первых трёх абзацах текста.
5. Какую проблему поднимает А. Н. Толстой в этом рассказе? Что он подразумевает под «русским характером»? Напишите отзыв об этом рассказе, раскрыв смысл последних предложений текста: «Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придёт суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нём великая сила — человеческая красота».